Пустыня, грусть в степных просторах. Синеют тучи. Скоро снег. Леса на дальних косогорах, Как жёлто-красный лИсий мех. Под небом низким, синевАтым Вся эта сумрачная ширь И пестрота лесов по скатам Угрюмы, дики как Сибирь. Я перейду лугА и дОлы, Где серо-сизый, неживой Осыпался осинник голый Лимонной мелкою листвой. Я поднимусь к лесной сторОжке — И с грустью глянут на меня Её подслЕпые окошки Под вечер сумрачного дня. Но я увижу на пороге Дочь молодую лесника: Малы её босые ноги, Мала корЯвая рука. От вЫреза льняной сорочки Её плечо ещё круглЕй, А под сорочкою — две точки СтоЯчих дЕвичьих грудЕй. The desert, sadness in the steppe expanses. The clouds are turning blue. Snow is coming. Forests on distant slopes, Like yellow‑red fox fur. Under the low, bluish sky, All this gloomy expanse, And the variegated forests along the slopes, Are gloomy and wild, like Siberia. I will cross the meadows and valleys. Where is the gray-gray, inanimate The aspen tree crumbled naked Lemon fine foliage. I'll go up to the forest lodge. — And they'll look at me sadly. Her blind windows In the evening of a gloomy day. But I'll see it on the doorstep. The daughter of a young forester: Her bare feet are small, It's a small, gnarled hand. From the cut of her linen shirt, Her shoulder is even rounder, And under the shirt — two points Of standing, girlish breasts. Пустыня, грусть в степных просторах. Синеют тучи. Скоро снег. Леса на дальних косогорах, Как жёлто-красный лИсий мех. Под небом низким, синевАтым Вся эта сумрачная ширь И пестрота лесов по скатам Угрюмы, дики как Сибирь. Я перейду лугА и дОлы, Где серо-сизый, неживой Осыпался осинник голый Лимонной мелкою листвой. Я поднимусь к лесной сторОжке — И с грустью глянут на меня Её подслЕпые окошки Под вечер сумрачного дня. Но я увижу на пороге Дочь молодую лесника: Малы её босые ноги, Мала корЯвая рука. От вЫреза льняной сорочки Её плечо ещё круглЕй, А под сорочкою — две точки СтоЯчих дЕвичьих грудЕй.